Воскресенье, 01 Май 2022 23:26

Ни­на Тимофеевна Куприна. Народный учитель.

Олени продолжают бег. 

           Что будет с Толей?.. Во втором классе он уже глядел на учителей и на всех взрослых исподлобья, сбегал из  дому, пропускал уроки и был замечен как-то в мелком воровстве. Чистенькая, добросовестная девочка Софа в противоположность ему учителей ничем не беспокоила, но иногда про нее в учительской говорили:

 — Сколько учу ее, но ни разу не заметила, чтобы она руку подняла первой. Учится как-то по обязанно­сти, никакой живой искорки в глазах...

...За сто лет до того, как появились на свет Софа и Толя, из ворот двухэтажного деревянного дома по ны­нешнему проспекту Ленина в Красноярске вышел восьми­летний мальчик со школьной сумкой. Он миновал не­сколько домов и заборов, перешел, обходя огромные лужи, на другую сторону улицы, повернул с трудом же­лезное кольцо тяжелой калитки и оказался в одноэтаж­ной школе с толстыми кирпичными стенами. Тогда это было уездное училище, и проучился мальчик в нем пять лет. Учителя запомнились ему как люди злые и жесто­кие; и только один из них, по фамилии Гребнев, оказал­ся подлинным педагогом. Он заметил страстность нату­ры мальчика и быстро развивающуюся склонность к ри­сованию.

           Не пожалел учитель для него ни сил, ни времени. Став взрослым, ученик потом вспоминал: «Он ...меня учил рисовать, чуть не плакал надо мной... брал меня с собой и заставлял акварельными красками с холма город рисовать. Я помню, как рисовал, не выходило все.. Я еще раз начинал и ведь выходило». Повзрослев мальчик стал великим человеком — гордостью страны. В самый трудный для страны день его имя было произнесено среди имен, которые напоминали о величии народа и вливали в сердца миллионов людей новую гор­дость и силу. На старой, заботливо побеленной кирпичной стене большая мемориальная доска хранит имя Василия Ива­новича Сурикова..

В 1-й начальной школе был ученик, о котором узнало человечество, и здесь скромный школь­ный учитель поднялся над бурсацкой рутиной и совер­шил педагогический подвиг. Знал ли он, что ученик ста­нет великим? Скорее всего нет. Он просто увидел в маль­чике доброе зерно и сделал все, что мог, чтобы оно дало ростки.

Город, в котором вырос Суриков, приобрел новую славу в революционные годы, потом в годы войны с фа­шизмом и больше всего в послевоенные пятилетки, когда он стал пристанью романтиков великих строек, городом ученых и студентов, химиков и металлургов, машино­строителей, речников. Маленькая начальная школа, расположенная на бойком месте, рядом с главным го­родским проспектом, принимала ребят, приехавших с разных концов страны, и была постоянно на виду.

Здесь с тех пор дают свои первые уроки девушки из педучилища,  и наблюдательные методисты стали посто­янными посетителями школы. Не каждый учитель мог здесь работать, а только тот, кто отвечал высоким тре­бованиям, приобретал среди педагогов заслуженную из­вестность.

В 1947 году, в прошлом учитель, а тогда уже поэт и журналист, Игнатий Рождественский «ради нескольких строчек в газете» оказался на берегу Енисейского зали­ва в пол яр ном поселке с негромким названием Гольчиха. Это, если быть точным, островок между речкой с тем именем и бескрайним разливом енисейских вод. И здесь, в однокомплектной сельской школе для малень­ких ненцев он встретил молодую учительницу, о кото­рой стоило написать.

Очерк под названием «Учительница из Гольчихи» мелькнул на страницах краевой газеты, ушел в толщу подшивок, но потом показался автору чем-то примечательным и был перепечатан в 1954 году в книжке «Род­ные просторы».

 А передо мной сейчас фотография семнадцатилетней девушки. Строгие черты лица, открытый лоб и гладкая прическа придают ей взрослость. В тот год она, студент­ка Игарского педучилища, дала свои первые уроки и впервые, ее назвали по имени и отчеству — Нина Тимо­феевна;

Профессию свою она избрала серьезно и без больших раздумий, а во время первой практики твер­до убедилась, что не ошиблась.

 Хена Соломоновна — учительница, у которой ей при­ходилось давать первые уроки, — придирчиво требовала собранности, четкого порядка.

— Не люблю беспорядочных! эта фраза надолго запомнилась. Почему-то очень хотелось, чтобы учитель­ница была ею довольна. И когда это удалось, Нина Ти­мофеевна поверила в свои силы.

 Училась она старательно и по пути в Гольчиху чувствовала себя прямо-таки переполненной знаниями по всем предметам, по методикам и педагогике. Хотелось вести красивые уроки, чтобы класс слушал как зачаро­ванный, чтобы все было по правилам.

Но когда она увидела свой класс и провела первые уроки, что-то в ней изменилось. «Они же ничего не знают о большом мире, — с тревогой думала девушка. — Я го­ворю слова, а для них за этими словами ничего нет. И они, и их родители никогда не видели паровоза, ни за­вода, ни каменного дома, ни пшеничного поля... И кроме меня, им не от кого все это узнать».

И «Не они для меня, а я для них» — так, наверное, сложился окончательный вывод. Главной заботой стала не красота и не формальная правильность урока, а понятность, доступность. С болью и надеждой всматривалась она в лица маленьких северян: «Неужели не поняли?» И они поняли, почувствовали — сначала эту боль и надежду, эту заботу о них — и ответили на нее любовью и привязанностью, характерной для детей из глухих уголков.

Годы на Севере стали для Нины Тимофеевны незаменимой педагогической школой. Ведь ситуация, когда учи­тель произносит слово, а для ученика оно просто звук, не вызывающий в воображении никакого образа, встречается на каждом шагу в любой школе. А там, в дале­кой Гольчихе, это было особенно обострено, обнажено до крайности. И сухие педагогические термины «нагляд­ность» и «доступность», и старое психологическое пра­вило о том, что новый образ создается только на основе старых представлений, вдруг приобретали плоть и кровь, когда маленький Тенику Турутин рисовал паровоз на полозьях, а таежные сосны ниже деревенской избушки, которая получалась у него похожей на чум.

Нина Тимофеевна приобрела надежный иммунитет против всякого методического формализма. Для нее на­всегда главным стало наблюдение за процессом усвое­ния, за каждым виточком развития ученика. А это за­ставляло видеть класс не только в целом, но и каждого ребенка в отдельности, с его своеобразным и неповтори­мым внутренним миром.

Север дал и гражданскую закалку. Когда закрутит ледяная снежная пурга в полярную ночь, человек может потеряться и погибнуть в двух шагах от дома. А у Нины Тимофеевны бывали дальние дороги. Поверх старенько­го городского пальто она туго повязывала шаль и наки­дывала тулуп, из-под которого выглядывали только кон­чики ног в меховых ненецких лунтаях. Оленьи нарты неслись в далекие стойбища — ведь учитель еще и аги­татор.

К трудностям климата прибавлялась суровость тех лет: последний год войны, первые послевоенные годы. Но учительница выдерживала экзамены, которые задавала ей трудная молодость.

...Толина мама запыхалась по пути в школу. Гля­нула на мемориальную доску: «Суриков? Художник вро­де бы...» Резко повернула кольцо в калитке.

— Похож на вас сын лицом,— сказала директор Ни­на Тимофеевна Куприна.

«Молодая. Лет тридцать — не более,— отметила про себя родительница,— а говорили — заслуженная». Она была из тех людей, которые не верят ни в любовь к де­лу, ни в бескорыстную доброту. «Всякий соблюдает свой интерес»,— считала она и рассуждала про себя так: «Учителя работать сами не хотят и норовят заставить родителей. Но не на такую напали». Она не приняла всерьез перечислений хороших качеств сына (знаем, де­скать, для чего задабриваете) и как только услышала об угрозе второгодничества, сразу прервала тихую речь заведущей и заговорила сама, грубо и громко:

Что есть, то есть. Конечно, мальчик — не девочка.  Но это вы напрасно... Он добрый, с ним ласково надо, а если так, то он конечно...

Она говорила долго, все повышая голос и ожидая, что ее прервут, возразят и тогда она «покажет». Но женщина за директорским столом терпеливо молчала и внимательно, изучающе смотрела на нее. Голос матери стал слабеть — говорить больше нечего, и она замолчала.

...К тому времени, когда Толя и Софа стали учиться в 1-й-начальной школе, у их директора Нины Тимофеевны был за плечами долгий трудовой путь, и «тридцать — не, больше» ей было только на вид. Работа на Севере, потом учительница начальных классов и завуч в 58-й красноярской школе и вот уже шесть с лишним лет в этой приметной школе с мемориальной доской на стене. Суриковская школа хорошо работала уже много лет, но до полной успеваемости было далеко. Этот невидимый барьер казался заколдованным, и всегда находилось обстоятельство, которое мешало его достигнуть. Как же сумели в Ростове-на-Дону? Немало методических нови­

нок... Нина Тимофеевна внимательно фиксировала их, но чувствовала, что не в них главное. Присматривалась: «Неужели педагоги там лучше, чем ветераны суриковской школы? Нет подготовка, мастерство на том же уровне. В чём же дело?»

Нина Тимофеевна, с ее острым видением конкретного ребенка, расспрашивала о слабых учениках и на посещаемых ею уроках тщательно следила за их работой.

И вот, кажется; что-то уловила... Тон. Да, взаимоотношения учителя с отстающими учениками. Один момент так и остался навсегда в памяти...

Четвертый класс. Гришины глаза, фигурка — все выражает крайнее напряжение. Уже поднялось много рук, а он еще не поднял. Вдруг лицо его осветилось радостью — рука резко взметнулась вверх, он едва удержался за партой. Учительница сразу это заметила, с улыбкой кивнула ему:

— Отвечай, Гриша!

Но мальчик неожиданно сник. Случается же такое: только что понял, знал и вдруг забыл.

Нина Тимофеевна тогда переживала не меньше Гри­ши и подумала об учительнице: «Неужели упрекнет?» А учительница сказала опечаленно, но без раздражения.

— А я так было обрадовалась, что ты поднял руку. Но ты вспомнишь, обязательно вспомнишь и еще отве­тишь на этом уроке.

И Гриша потом вспомнил и отвечал.

Домой Нина Тимофеевна ехала с новым чувством. Оно было сложным. Прежде всего появилась уверен­ность, что работа без второгодников — это не утопия, не удел избранных и не фокусы очковтирателей. Было и ра­достное ощущение совпадения своих, давно выношенных мыслей с тем, что она видела, слышала и читала в пос­ледние дни. Нельзя сказать, что пути решения проблемы стали вдруг ясны, но появилось твердое убеждение, что известно общее направление, а конкретные детали будут найдены всем коллективом школы.

Учить ребенка самостоятельно мыслить, шаг за шагом развивая эту способность. Думать не только об усвое­нии материала, а о всемерном развитии познавательных способностей. И чтобы усилить эти развивающие воз­можности обучения, взять нужное из экспериментов уче­ных, не ломая сложившейся системы работы.

А слабый ученик? Его слабость тоже прежде всего в том, что он отстал в развитии и поэтому его интерес к учению ослаб; он не успевает усваивать и быстро забы­вает многие факты и правила, стыдится своего незнания. А если будет больше ставиться мыслительных задач, где дело не столько в знании фактов, сколько в способности к логической операции? Ведь шансов на то, что он най­дет решение и, как тот Гриша, вдруг радостно поднимет руку, станет гораздо больше. Несколько правильных от­ветов, и отношение к самому себе, к учению начнет ме­няться.

Вспоминались слова Эйнштейна: учить ребенка так, «чтобы ни на минуту не засыпала его любознатель­ность».

Мысль снова возвращалась к взаимоотношениям уче­ника и учителя. Когда-то, во времена Сурикова, отстаю­щего ученика грубо оскорбляли, ставили коленями на дресву, били по лицу. Прошло каких-то полвека после революции, и жестокая традиция, жившая тысячелетия­ми, ушла в такое далекое прошлое, что кажется страш­ной сказкой.

И все-таки не все бесследно ушло в прошлое. Разве мы никогда не навешиваем ярлыков тупиц на учеников, никогда не обижаем своим досадливым, раздраженным тоном ученика, который нас не понял? Нет, нужен толь­ко доброжелательный тон, чтобы ребенок во взгляде учителя, в его голосе чувствовал веру в него.

 Думалось о семилетних мальчишках и девчонках, которые приходят в школу с солидной домашней подготовкой, умеют читать и писать, бойко говорить на самые «взрослые» темы, отчего учение в начальных классах им дается недопустимо легко, о тех, что учатся по при­вычке, по обязанности, без живого интереса к учению. И снова о слабых.

 Достаточно ли глубоко мы изучаем конкретные при­чины отставания каждого из них? Не слишком ли шаб­лонный у нас к ним ко всем подход? Есть ли у нас система работы с каждым из них, не превращаем ли мы дополнительные занятия в натаскивание, которое отни­мает так много времени и дает такой непрочный, поверх­ностный результат?

В одну из весен снова приходила в школу шумная женщина, которую мы знаем как Толину мать. Из рук учительницы получила табель и прочла: «Переведен в следующий класс». Невольно взглянула в сторону ка­бинета директора и сделала было шаг, но приостановилась в нерешительности, вдруг почувствовала стеснение и медленно пошла к выходу. По дороге она думала, что хорошо было бы однажды зайти к Нине Тимофеевне и наедине поговорить с ней вволю, по душам. О чем? Во­обще о жизни.

Да, Толя не стал второгодником и полюбил школу и учителей. В больших синих глазах Софочки стал все ча­ще вспыхивать огонек живого интереса к знанию. С чего это началось? Может быть, с желания решить задачу,

Которую давали сильным ученикам, Леночке, например?.. А может быть, с того, как Тенику Турутин нарисо­вал паровоз на полозьях? Когда в школьной практике достигается успех и в развитии ребенка что-то меняется к лучшему, трудно найти единственный источник. Разве и что просто напомнить о творцах этого успеха.

...Мне пришлось перебирать почту Нины Тимофеевны — Это большая стопа разноцветных конвертов и открыток.

Вот, кстати, письмо Турутина он окончил ленин­градский вуз и теперь у себя, на Таймыре, преподает литературу, а незабываемую Нину Тимофеевну поздрав­ляет со званием заслуженной учительницы. Рядом тоже поздравление от двух бывших учениц: «Мы и не сомне­вались, что Вам присвоят самое высокое звание». Тут же открытка из Игарского педучилища народов Севера: девушки создают там музей трудовой славы и просят прислать фотографию и письмо...

Больше всего писем адресовали депутату краевого Совета Н. Т. Куприной. Писали избиратели, просили под­держки в самых разнообразных делах, начиная с произ­водственных и жилищных и кончая семейными. Учителя, работники роно и руководители предприятий края обра­щались к Нине Тимофеевне как к секретарю постоянной комиссии совета по народному образованию. Дава­ли разъяснения по организации подвоза детей в школы, по работе пришкольных интернатов.

Есть также переписка особого рода. Ее можно наз­вать методической. Это письма из Кежмы, Богучан, Аба­лакова— из многих мест, где Нина Тимофеевна бывала на уроках, выступала на семинарах. Просят прислать брошюру «Школа в борьбе за полную успеваемость». Здесь же письма издалека: кто-то слышавший доклады Нины Тимофеевны на республиканских Педагогических чтениях, запрашивает сборник «Воспитание и обучение в начальной школе». В ответ отложена книжка в серой скромной обложке.

...На обратном пути, переезжая на троллейбусе новый мост через Качу, я думал о том, что видел в семье Нины Тимофеевны. Муж — инженер, две дочери — старшекласс­ницы. Чувствовалось, что дома многое привыкли делать без мамы: принимая гостя, ни о чем у нее не спрашива­ли. Кира кончает одиннадцатый класс и мечтает стать врачом, а Оля после восьмого класса просилась в пед­училище, но она показалась маме слишком юной для студенческой жизни и вот учится в девятом классе — где-то впереди вырисовываются для нее контуры здания пединститута. Дочери избирают профессии, которые так близки их маме.

Запомнилась мне линогравюра под стеклом, висящая рядом с книжным шкафом: быстрые олени бегут навстре­чу северному сиянию. Я подумал, что мне пришлось по-

знакомиться с человеком, в жизни которого очень мало случайного: все просто, цельно и в то же время роман­тично, как в этой гравюре.

Юная учительница из Гольчихи стала мастером сво­его трудного дела, депутатом — человеком, очень нуж­ным многим людям. Вначале были олени, причудливое свечение неба, чумы и дыхание пурги. Она смело шагну­ла навстречу этому. Потом внешние приметы романтики исчезли, но самое важное сохранилось и окрепло — уме­ние и желание идти всегда навстречу трудностям, всегда вперед. Кажется, что в ее душе олени продолжат свой бег и всегда будет жить радость движения сквозь ветры.


В. Трояновский

г. Красноярск

Про лучших учителей, педагогов, о теории и практике образования и воспитания

  • Default
  • Title
Загрузить ЕЩЕ load all